— Если что‑то по снабжению, обращайтесь прямо к товарищу Дубову, он как раз сейчас у себя.
Женщина ушла, а Сергей постучал в приоткрытую дверь:
— Войдите, — послышался голос.
Все втроём они несмело вошли в кабинет товарища Дубова.
Дубов — мужчина лет сорока пяти, в сером потёртом пиджачке, на котором поблёскивала медаль «ХХ лет РККА», — сидел за большим столом и перебирал какие‑то бумаги. Увидев гостей, он очень обрадовался.
— А, со съёмок! Я сразу понял по вашему виду! Проходите, товарищи! Что хотели? Массовки не хватает? Может, реквизит какой нужен? Наш колхоз в полном вашем распоряжении. Вы уж только упомяните нас в титрах.
— Да мы… — начал было Богданов, но словоохотливый Дубов не давал ему сказать:
— Ой, а когда сам фильм выйдет? А вы Любовь Орлову видели? А правда, что продолжение «Чапаева» будут снимать?
Луганский решительно отодвинул замешкавшегося Сергея:
— Да, конечно. Уже написан сценарий, и начались съёмки новой кинокартины «Чапаев‑2» с Любовью Орловой и… — Артём наморщил лоб. — С Андреем Мироновым.
— Мироновым? — заинтересовался Дубов. — Ни разу не слышал про такого. Я, братцы, кино очень увлекаюсь и почти всех артистов знаю: Бабочкин, Черкасов, Утёсов.
— Ты что плетёшь? — прошептал Сергей Луганскому, отвернувшись от Дубова.
После чего он снова повернулся к хозяину кабинета:
— Нам бы в Дивноуральск попасть, нужно уладить там кое‑какие организационные вопросы.
— Да пожалуйста, — доброжелательность Дубова, видимо, не имела границ. — Через час машина придёт, на ней и доедете. А пока можете в столовую сходить. У нас сегодня, кажется, отличные щи там сварили. А ежели отдохнуть хотите, то библиотека рядом, у нас там…
Сергей, слушая доброго Дубова, рассматривал обстановку в кабинете взглядом Терминатора, который сканирует всё вокруг.
Так. Чёрная бормочущая тарелка на стене — радио. Чернильный прибор. Причём не для понтов, а для работы, ибо он заляпан чернилами. Так. Шкаф с бумагами. Диванчик. Гипсовый бюстик Ленина на столе. На стене — постер фильма «Александр Невский». Стоп! Стоп!!
Сергей вытянул шею и впился глазами в настенный календарь с мускулистым рабочим, сжимающим в огромном красном кулаке каких‑то мерзких червей с человеческими головами — судя по всему, вредителей и саботажников. Цифры на календаре показывали 1941 год.
Богданов очнулся и увидел, как Луганский что‑то прячет в карман и трясёт руку Дубова.
— Пошли, — прошептал Артём.
Они вышли на улицу, и Сергей плюхнулся на небольшую скамеечку.
— Уфф… Ну что, поздравляю вас, господа‑товарищи. Мы в 1941‑м году. Судя по природе — май или июнь.
Салоникея села рядом и, стащив кожанку, осталась в одной линялой гимнастёрке.
— А что, мне тут нравится. И деревня, смотрю, хорошая. Библиотека есть, товарищ Дубов про клуб рассказывал ещё.
— Ей нравится, — саркастически сказал Артём. — Ты хоть понимаешь, что в этом месяце начнётся война?
Но лётчицу Константиниди было сложно напугать войной.
— С кем? — спросила она. — Антанта опять полезет?
— Не знаю я, кто такая Антанта, — с раздражением сказал Луганский. — Германия на нас нападёт. 22 июня 1941 года. Кстати, какое сегодня число?
— Не знаю, — развёл руками Богданов. — Что‑то постеснялся я у Дубова спросить.
Артём увидел стайку ребятишек, игравших недалеко от сельсовета в лапту, и подошёл к ним.
— Эй, пацаны, мы из съёмочной группы кинокартины «Оборона Суздаля». Совсем замотались. Скажите, какое сегодня число?
Старший из мальчишек, в закатанных по колено штанах и с дощечкой‑лаптой на плече, степенно сказал:
Парень удивлённо посмотрел на странного дядьку в пятнистых штанах и грязных лаптях с онучами.
Луганский снова покраснел и сказал деревянным голосом:
Прямой, как палка, Артём подошёл к друзьям и выдохнул:
— Поздравляю. Сегодня двадцать второе июня. Заметьте: не десятое, не пятнадцатое, а именно двадцать второе. Из огня да в полымя. Что будем делать? Предлагаю ни в какой Дивноуральск не ездить, а валить обратно к скалам и отыскивать эту грёбаную штольню, из которой мы вылезли.
Богданов помолчал, собираясь с мыслями.
— Когда мы выходили от Дубова, у него на часах было десять утра. То есть война уже идёт. Но сейчас не двадцать первый век. Люди ещё ничего не знают. Обращение Молотова будет примерно днём.
Будто подтверждая его слова, ожила ещё одна радиотарелка — такая же, как в кабинете у Дубова, только прикрученная к телеграфному столбу около сельсовета.
В недрах чёрного круга что‑то зашуршало и закашляло, и густой бас торжественно произнёс:
— Товарищи! В ближайшее время слушайте важное правительственное сообщение.
— Ну вот, что я говорил, — сказал Богданов.
Через полчаса на площади стали собираться люди. Из сельсовета выбежал Дубов и крикнул женщине в фартуке:
— Петровна, что ты там копаешься?! Веди своих с фермы. Скорее!
Петровна убежала и вскоре явилась в сопровождении нескольких десятков девушек.
Люди всё прибывали. Приехало несколько телег, гружёных бидонами, и одна машина.
Народ негромко гомонил, и слово «война» было отчётливо слышно почти от каждого.
— Ну, сейчас начнётся, — сказал Сергей.
В тарелке снова зашуршало, и раздался глухой голос Молотова:
— Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство…
Сергей и Артём замерли. Сколько раз они слышали это обращение в разных фильмах, но сейчас…
Богданов почувствовал, как по спине его побежали мурашки. Одно дело — валяться на диване или сидеть в удобном кресле кинотеатра, а другое — видеть и чувствовать тревожные взгляды людей, которым совсем скоро предстоит пережить такое, что навсегда изменит и народ, и мир.
— Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами, — закончил Молотов свою речь.
— Расходимся, товарищи! По рабочим местам! — крикнул с крыльца Дубов. — Слушайте радио и не поддавайтесь паническим слухам и провокациям!
Площадь опустела, а трое друзей так и остались сидеть на скамейке.
— Когда же будет победа? — тихо спросила Салоникея.
— Не скоро, — вздохнул Богданов. — Девятого мая сорок пятого. В Берлине. И то в нашей реальности. А как случится тут — никто не знает. Может, мы своим приходом повернули историю по другому пути…
— Эх, попасть бы нам на недельку раньше! — воскликнул Луганский. — Предупредили бы Кремль и Сталина!
— Не смеши, — улыбнулся Сергей. — Ты плохо представляешь, что это такое — двигать миллионные армии из глубины страны к границе. Плюс техника, ГСМ, боеприпасы и вся остальная логистика… На это и месяца мало бы было. Это, во‑первых. А во‑вторых… Тебе поверили в 1919‑м, когда ты с честными глазами рассказывал Журавкину всю правду‑матку про 2023‑й год? Вот то‑то и оно.
— Это да, — согласился Артём. — Заперли бы меня на Лубянке, и костоломы из НКВД бы всё из меня вытрясли.
— Поменьше сериалов бы смотрел, дурень, — укоризненно сказал Богданов.
— Товарищи, вы хоть поясняйте иногда, что говорите, а то я половину не понимаю из ваших слов, — жалобно сказала Салоникея.
— Прости, Ника, — улыбнулся Сергей. — Ну, что такое ЧК, ты же знаешь, ну так НКВД — это её продолжение.
— А сериалы… — как бы тебе объяснить, — встрял Артём. — Это у нас в 2023‑м такие длинные синематографии, у которых много выпусков. Эх, жалко телефона нет, я бы тебе показал…
— По телефону? Показал? — удивилась Салоникея. — Это как?
— Так, стоп, — вмешался Богданов. — Пока тебя, Ника, этот болтун не запутал окончательно, предлагаю для начала подкрепиться — тем более у нас талоны пропадают. А там уже решим, что делать.
— С 1919‑го года ничего не ел, — сострил Луганский.
Они пересекли площадь у сельсовета и, спросив у мужика на телеге дорогу, подошли к длинному одноэтажному зданию с надписью «Столовая колхоза имени Разина».
— Ну, как говорится, война войной, а обед по распорядку, — сказал Сергей и вошёл внутрь.
Столовая оказалась вместительным помещением, где за длинными лавками и столами сидели, подкрепляясь, несколько десятков человек.
Богданов протянул талоны, и полная, как и все работники общепита, тётя в белом фартуке поставила перед друзьями три тарелки с дымящимися щами, три тарелки с кашей и три стакана чая.
— Ну‑с, приступим, — потёр руки Луганский.
Все трое с аппетитом накинулись на еду.
— Я вот что думаю, — сказал с набитым ртом Артём, — надо обратно к скале валить. И чем раньше, тем лучше. В Дивноуральске нам делать нечего. И ведь ещё далеко не факт, что мы через штольню попадём обратно к себе. На той скале и впрямь какая‑то аномалия. Ты бы куда хотела, Салоникея, попасть?
Девушка молча жевала кашу, а потом вздохнула:
— В Одессу, в девятьсот первый год. На Привоз. Папка там рыбу продавал. И мамка ещё жива была…
Салоникея с трудом проглотила ком в горле и запила его чаем. Возникла неловкая пауза.
— А что с мамкой‑то стало? Заболела? — сочувственно спросил Луганский.
— Застрелили черносотенцы. Погром был в Одессе в 1905‑м.
— Извини, — пробормотал Артём.
Богданов допил чай и встал.
— Ладно, братцы, погостили, пора и обратно. 1901‑й год тебе, Ника, не обещаю, но вот в твой 1919‑й… — Сергей вздохнул. — Пока тоже не обещаю.
Они вышли из столовой и отправились обратно по той же дороге, по которой пришли утром. Проходя мимо знакомого дома, где сердобольная бабушка дала им четыре рубля, Сергей постучал в окно. На крыльцо вышла та же бабуля в сопровождении драного серого кота. Богданов протянул старухе деньги:
— Держи, бабуль, не пригодились. Спасибо большое.
Бабка молча взяла купюры и засунула за манжет рукава. После чего промокнула повлажневшие глаза краем платка.
— Война началась, — всхлипнула она. — А у меня сынки в армии, в аккурат на границе.
— На какой? — спросил Луганский. — Если, например, на Дальнем Востоке, то опасаться особо не…
Богданов незаметно треснул Артёма по спине, и тот, закашлявшись, замолчал. А Сергей, воспользовавшись заминкой, торопливо сказал:
— Наше дело правое, бабуль. Победа будет за нами. До свидания.
— Ты чего, Сергей Васильевич? — оторопело спросил Артём, когда домики Слудки скрылись за пригорком.
— А того, — сердито сказал Богданов. — Во‑первых, неизвестно, где её сыновья служат. Во‑вторых, неизвестно, как всё будет протекать тут. А в‑третьих… Началось военное время, в котором распространение всяких слухов карается, сам знаешь как. Где гарантии, что бабка не сдаст тебя участковому, и будет, кстати, права: мол, шляются тут какие‑то, спрашивают, где у меня дети служат. Вот тогда у нас появятся все шансы познакомиться с НКВД. Трепло ты, Тёмыч, вот ты кто!
Трепло Тёмыч обиженно замолчал, и некоторое время друзья шли молча. Салоникея по‑молодецки приложила ладонь ко лбу и посмотрела на местность.
— Вон наш схрон. Нужно обратно забрать.
Друзья подошли к тайнику и, покопавшись, снова разобрали свои рюкзаки и мешки с оружием и взрывчаткой.
— Эх, скорее бы свалить, — рассуждал Артём. — А то и впрямь менты повяжут, рассказывай им потом, что ты не немецкий диверсант.
Друзья снова спустились к Осьве и пошли вдоль берега. Через час они уже стояли в лесочке, где повстречали съёмочную группу. Только на этот раз вокруг них не было ни всадников в кольчугах, ни крикливого режиссёра Коробкина, ни бугая Корыто. От вагончиков, где ютился съёмочный люд, осталась только смятая трава.
Все дружно посмотрели в сторону, где находился деревянный кремль. Но он практически перестал существовать. Рабочие грузили остатки досок и декораций.
— Вот и кончилось кино, — расстроено сказал Сергей.
— А что тебе оно? — насмешливо спросил Луганский. — Сняться хотел? Прикидываешь, как удивилась бы твоя Катя, если бы увидела советский старый фильм и тебя в нём? Давай‑ка лучше искать вход, он же выход. Кажется, вон там, — Артём указал на здоровенную сосну.
Они снова углубились в лес по направлению к горе.
Но странное дело: выхода из пещеры, который ещё утром был тут, не было.
— Да как так‑то? — раздражённо приговаривал Луганский. — Ну не мог же он сквозь землю провалиться?!
— Может, мы ищем не там? — спросила Салоникея.
Прошло ещё несколько часов. Усилия друзей были тщетны. Выход из пещеры исчез.
(продолжение следует)
